Несъедобная «свобода воли»

Один из знакомых Фрейда господин Ледерер познакомился в Венеции с одним соотечественником. Когда он представлял нового знакомого жене, то выяснилось, что он позабыл его фамилию, и пришлось ограничиться невразумительным бормотанием. Когда он снова встретился в Венеции со своим новым знакомым, он со смущением признался, что позабыл его фамилию и попросил его назвать себя. Ответ собеседника свидетельствовал о его хорошем знании людей: "Охотно верю, что вы не запомнили моей фамилии. Я зовусь так же, как вы, Ледерер!"

 

   Вопрос о "свободе воли"снимается множественным детерминизмом психического . Учитывая невозможность прогнозирования следующего за травмой дальнейшего развития субъекта мы не можем говорить о линейной предопределенности, а значит о не- свободе.

 


А. Эйнштейн: "Бог не играет в кости"

 

Так же нельзя говорить и о полной «свободе воли», так как такой не обусловленный ничем выбор просто не может существовать. Уместно проиллюстрировать это словами З. Фрейда из его «психопатологии обыденной жизни»:

«Как известно, приводят в качестве довода против последовательно проведенного детерминизма особое чувство убежденности в том, что существует свободная воля. Это чувство убежденности существует и не исчезает даже тогда, когда веришь в детерминизм. Как всякое нормальное чувство, оно должно на чем-нибудь основываться. Но, насколько я мог заметить, оно проявляется не в крупных и важных актах нашей воли; в подобного рода случаях мы имеем, напротив, чувство психического принуждения и охотно ссылаемся на него (лютеровское: «На этом я стою и не могу иначе»). Зато тогда, когда мы принимаем неважные, безразличные решения, мы склонны утверждать, что могли бы поступить и иначе, что мы действовали свободно, не повинуясь никаким мотивам.»

Множественный детерминизм психического обусловлен тем, что причина есть, но она не одна, и какая конкретно причина сработала в данный момент- загадка, не имеющая решения. Предположим что некто- господин (госпожа) А.- вызывает карету скорой помощи, предъявляя жалобы в виде плохого самочувствия, головной боли, и тошноты. Врач измеряет артериальное давление, и обнаруживает что его показатели  превышают 120/80 мм.рт.ст., на N-ую величину. Врач успокаивает пациента, сообщая ему, что его симптомы связанны с повышением артериального давления, делает ему инъекцию папаверина с дибазолом и уходит, предупредив о том что если это состояние повторится, то нужно будет обратится к врачу, для лечения гипертонической болезни. Другими словами, врач называет причину- "гипертония". Более продвинутый врач скорой помощи может даже спросить "а вы случайно не понервничали?". Пациент может ответить "да, на работе у меня был неприятный инцидент с "B", вот и еще одна причина. И то, что мать пациента очень похожа на  "В"- тоже причина, и то, что от этого всего у него поднялся в крови уровень адреналина и норадреналина- все это причины. Но это все же не совсем множественный детерминизм, это скорее проблема причинности как таковой. Предопределенность, которая стоит за неким симптомом, сновидением, или актом носит прежде всего парадоксальный характер, она часто связанна не с причинами, а с отсутствием причины, или же с "вероятностью" причины.

Обычное (если такое возможно) вопечатление (N1) вполне  мирно сосуществует с субъектом, не несет на себе повышенного либидинального заряда. Но вдруг случается нечто (причина N2), которое изменяет смысл  N1,  и делает его причиной. Поэтому получается так, что второе в данном случае опережает первое.

 

 

Эксперимент с двойной щелью, доказывающий влияние наблюдателя на результат эксперимента. Даже наблдение не может быть нейтральным.

 Нет в психической реальности человека ничего нейтрального, ничего бессмысленного, ничего случайного. Ни восприятие, ни аффекты ни представления не могут существовать сами по себе, без соотнесения с говорящим субъектом. Субъект, это непрерывный поток его предоставления одним означающим другому. Все мы можем сказать о себе: «Я зовусь так же, как вы: Ледерер!». Я зовусь так, и потому не могу вспомнить, и поэтому у меня есть симптом, поэтому я вижу сны. У меня то же имя, что и у другого, и я есть субъект другого. У меня есть бессознательное, вернее я у него есть.

Можно еще добавить, что и сама «свобода»  ведет себя очень странным образом. Свобода, как означающее расщеплено, и там где больше всего говорят о «свободе», никакой свободы естественно нет, а есть только одержимость фантазией о свободе. «Обреченность на свободу» экзистентиалистов и «бегство от свободы»

 


Бутылка Клейна

 

Свобода от чего? Вслед за А. Смулянским, можно сказать что современный субъект находится под властью метафоры «клетки». Там где речь идет о какой-либо структуре, сразу возникает желание выйти, вырваться за ее пределы. Причем эта метафора исключительно зрительная. Пользуясь одним лишь осязанием, водя пальцем по стене этой «клетки», у человека не может возникнуть и мысли о каком-либо замкнутом пространстве. Таким образом, «свобода воли» находится в регистре воображаемого, и предполагается, что говорящий о ней всегда ангажирован. Настоящая же свобода, как и все похожие вещи, всегда остается неузнанной, потому что она в общем-то и не нужна никому, в таком не- связанном, сером, «свободном» от всех навязчивых «свобод» виде. Впрочем, в этой формуле вместо «свободы» вполне можно поставить и другие означающие- «кости», которые швыряют народу, чтобы тот подавился. От рекурсивного Ужаса Уныния, который должен наступить при приближении субъекта к зоне сингулярности Реального, выручают камни в его (субъекта) желудке. Такие камни нужны ему, чтобы не взлететь от чрезмерной свободы.

В «психопатологии обыденной жизни»: З. Фрейд рассказывает о трех таких камнях (их, на самом деле больше чем три): паранойе, суеверии и психоанализе. Общее у психоанализа с паранойей суеверием то, что все эти практики связанны с интерпретацией, толкованием, особым отношением к мелочам и недоверчивым отношением ко всякого рода случайностям. Но то, что психоанализ ищет в пределах психической реальности субъекта, суеверие и паранойя находят в реальности внешней. То что анализант должен присвоить, параноик проецирует и отвергает. В итоге такой интенсивной работы  бредообразования вытесненный и найденный в при возврате как не- свой бессознательный материал окружает параноика в виде злодеев, грозящих уничтожить пациента. Для него же лучше известные и понятные преследующие убийцы, чем невыговаримое НЕЧТО. Это, конечно одна сторона паранойи, на другой пациент оказывается весьма значимым для другого- преследователя, и это наслаждение нельзя сбрасывать со счетов. Суеверие также предоставляет путь для возвращения вытесненного материала, в виде, например, мистического предзнаменования. Свежи воспоминания о массовой истерии связанной с ожиданием «конца света» 2012 года, явившейся для многих симптомом- отдушиной. Легко заметить с какой охотой образованные люди прибегают к сонникам, находят в феномене «дежа вю» доказательства реинкарнации или существования параллельных измерений. Еще раз хотелось бы отметить, что так же как психоанализ, суеверие и особенно паранойя выполняют структурообразующую функцию. Детализация и скрупулезное структурирование психической реальности само по себе защищает параноика от психотической тревоги.

Никакое из действий субъекта никогда не может быть полностью предопределено сознательным намерением. В любом сознательном акте сохраняется остаток, неуловимый и неподвластный сознанию, а потому ускользающий от него. Этот не связанный остаток, эти разрывы и не стыковки в речи собственно и есть бессознательное. Таким образом, акт высказывания не совпадает с содержанием акта высказывания. «De minimis non curat praetor». Претор физически не может управлять всем сразу, но то, о чем претор не знает, тем не менее структурировано как язык. 

"Хаос — высшая степень порядка"

 

Слова булгаковского Воланда  «Кирпич просто так никому на голову не упадет» верны с точки зрения психоанализа лишь в отношении «внутренней», психической реальности, которая только и доступна для изучения. Имело ли место соблазненные (первосцена, травма) в реальности, в определенный день и час, или это созданная позже фантазия, на самом деле не имеет для психоанализа значение. Самое важное, что пациент говорит об этом. Он может рассказать о событиях прошедшего дня, действительно имевших место. Но почему он рассказывает именно эти события? Почему он  рассказывает именно так, а не иначе? Потому что то, что говорит пациент, это всегда ЕГО интерпретация, ЕГО взгляд на ту или иную проблему. С этой точки зрения упавший кирпич, вернее определенное отношение к этому явлению, это всегда не только «внешняя реальность», но и интрасубъективная, и она соответственно не может позволить себе какой бы то ни было случайности.

 

Источник

Похожие статьи:

/* */